Александр Неверов: Ташкент — город хлебный

0
216


Долго не решалась поделиться мыслями об этой книге. Не хотелось опять ворошить картинки в памяти, как тогда в конце 90-х, когда училась в школе. Тогда не хватило духу дочитать, а сейчас при чтении все внутри бунтовало, и слезы наворачивались на глаза от бессилия что-либо изменить, чем-то помочь этим детям. Читается книга легко, слог рассказчика мягок, проскальзывают местные наречия, без лишнего пафоса, хотя очень тяжел своим эмоциональным наполнением:

«Не река сорвалась в половодье — народушко прет со всех сторон, со всех концов. Из канав вылезли, из-за стен выползли — босые, рваные, дождями промытые, ветрами продутые.»

Мы все понимаем, что «голод не тетка», но голодные толпы народа – это уже «чума», разрушающая не только тело и сознание, но и душу.
Автор сам был живым свидетелем того времени, участником тех событий в нашей стране, как один из жителей голодающего Поволжья с умирающими от голода детьми на руках в тех 20-х годах. Чтобы не говорила история, я никогда не поверю, что власть не в силах была помочь им, организовать страну на помощь умирающим от голода людям. Просто власть, скорее всего, была занята самоутверждением, слишком занята. Да к тому же, как обычно и бывает в трудные годы, вылезает вся «нечисть», которую и людьми трудно назвать:

«Стояла барыня на крылечке в зеленом вагоне, на пальцах — два кольца золотых. В одном ухе сережка блестит, и зубы не как у нас: тоже золотые. Рядом ребятишки смотрят ей в рот. Бросит мосолок барыня — ребятишки в драку. Упадут всей кучей и возятся, как лягушки склещенные. Потом опять выстроятся в ряд. Перекидала мосолки барыня, бросила хлебную корчонку. Так и пришибла Мишку эдакая досада. — Хлеб кидает, дура!»
«Протискался Мишка в народ, закричал: — Товарищи, дайте погреться мальчишке хворому! Никто не ответил. Тогда Мишка пустился на хитрость, взял Сережку за руку, еще громче крикнул: — Пустите! — Кто тут? — К маме мы идем. Протискались в угол на бабий мешок, баба закричала: — Куда забрались? Ждала я вас? Хитрить, так хитрить, без хитрости не обойдешься. Никогда не было у Мишки такого голоса — очень уж ласковый. — Ты, тетенька, Бузулуцкая? — Слезь с мешка! — Мы не тронем. Мужик рядом сказал, не поднимая головы: — Дерни за волосы, и будет знать. — Мать мы потеряли, а отец от голоду помер. Опять мужик рядом сказал, не поднимая головы: — Я ТОЖЕ СИРОТА — БЕЗ ОТЦА ЕДУ.»
«Найдется хороший человек — пожалеет, не найдется — конец. Еще маленько он, пожалуй, потерпит, а если до вечера не дадут — не знай, что будет с ним: наверное, свалится… Ляжет с горя и не встанет никогда. Людям не больно нужно, и увидит кто, нарочно отвернется. Много, скажет, ихнего брата валяется, пускай умирает… Ты, солнышко, не свети — этим не обрадуешь. И ты, колокол, напрасно на церкви звонишь… Тяжела печаль — тоска человеческая. Хлебца бы!..»

Но всегда рядом есть добрые люди. Так и на Мишкином пути они оказались те, кто пытался помочь обезумевшему от голода люду всеми своими силами, сначала сестра милосердия, потом Дунаев, Кондратьев.

Среди всеобъемлющей бесчеловечности, беспорядка, воровства, унижений и изнурительного голода только один лучик света – Мишкина мечта, к которой он стремился с недетской рассудительностью, с которой он шаг за шагом, от станции к станции, по загаженной степи, на крышах вагонов, продвигался к намеченной цели. Мечта, которая и Сережку увела в дорогу, да не хватило силушки, остался на перепутье, никем не помянутый, не оплаканный, кроме Мишки, товарища своего.

Я даже не знаю в каком возрасте рекомендовать дочери эту книгу, а надо, надо обязательно, чтобы научилась отличать добро от зла, чтобы не теряла веру в людей ни при каких обстоятельствах, что бы всегда была готова прийти на помощь ближнему. Но только тогда, когда ужасные картины не смогут травмировать детский разум и детское сердце:

«В другом углу, раскинув руки, валялся мужик вверх лицом с рыжей нечёсаной бородой. В бороде на грязных волосках ползали крупные серые вши, будто муравьи в муравейнике. Глаза у мужика то открывались, то опять закрывались. Дергалась нога в распущенной портянке, другая — торчала неподвижно. На усах около мокрых ноздрей сидела большая зеленая муха с сизой головой. Сережка спросил: — Зачем он лежит? Мишка не ответил. Кусочек выпачканного хлеба около мужика приковал к себе неотразимой силой. Понял Мишка, что мужик умирает, подумал: — Хорошо, если бы этот кусочек стащить! Народу нет, никто не видит.»
«Попрыгали мужики из вагонов, бабы, и теплым ясным утром торопливо в полукруг начали садиться «на двор», недалеко от чугунки. Сережка подумал: — Видно, всем можно тут. Ему тоже хотелось на «двор», но боялся прыгать, чтобы не отстать, терпел свое горе сквозь слезы.»
«Мужики в расстегнутых штанах, наклонив головы над вывороченными ширинками, часто плевали на грязные окровавленные ногти. На глазах у всех с поднятой юбкой гнулась девка, страдающая поносом, морщилась от тяжелой натуги. Укрыться было негде. Из-под вагонов гнали. Около уборной с двумя сиденьями стояла огромная очередь больше, чем у кипятильника. Вся луговина за станцией, все канавки с долинками залиты всплошную, измазаны, загажены, и люди в этой грязи отупели, завшивели, махнули рукой.»
«Отошел немного, опять вернулся. — Можа, корочку выкинули вместе с водой. Присел на корточки в темноте, начал пальцами шарить под ногами. Нащупал чего-то, а это — камешек. Нащупал еще чего-то, а это — дерьмо ребячье. Вытер Мишка пальцы о коленку и глаза закрыл от обиды. — Как смеются над нашим братом! Подумал, подумал, опять шарить начал. Нащупал рыбью косточку, губами обдул, о рубашку потер. — Кабы не захворать с нее: под ногами валялась… А рот уже сам разевался, и щеки голодные двигались от нетерпения. — Ешь, с рыбы не захвораешь. Захрустела косточка на зубах, потекли по губам голодные слюни. — Ладно. Куда же деваться?»
«На вокзале Настёнка лежала под лавкой. И мужик вот так валялся на той станции, и татарчонок с облезлой головой — много народу, помочь некому. Плачут, плюют, ругаются, стонут. Свое горе у каждого, своя печаль мучает. И вошла тут в Мишкино сердце такая тоска, хоть рядом с Настёнкой ложись от тоски. Но Мишке нельзя этого делать. В Ташкент поехал, должен доехать.»

Качество издания замечательное, твердый переплет, белоснежные офсетные страницы, хороший шрифт и иллюстрации любимого художника- Владимира Гальдяева.
Карина Иванова

Александр Неверов «Ташкент — город хлебный»
Художник: Владимир Гальдяев
Изд-во: Речь
Лабиринт